Понедельник, 25.09.2017, 10:50
Приветствую Вас Читатель | RSS
Меню сайта
Категории раздела
Мини-чат
Наш опрос
Какой жанр Вы предпочитаете
Всего ответов: 71
Статистика

Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0
Форма входа
Корзина
Ваша корзина пуста
Поиск
Карта посетителей

Клуб






начинающих писателей

Авторские тексты

Главная » Статьи » Проза » новеллы

Малая форма
Квартиры.

В нашей квартире родители сдали комнату молодому черноволосому мужчине. Он что-то писал за столом, когда я подглядывал в щёлочку. Он жил тихо и рассказывал мне истории. Мастырил из бумаги свиную голову, которую можно было надуть через специальную дырочку. В комнате со светлыми обоями большую часть дня светило солнце. Мужчина был учёным, и я не помню, чтоб он разговаривал по телефону. Он прожил в той нашей квартире недолго. Приехала бабушка и несколько дней варила на самом медленном огне холодец. Давала мне обсасывать косточки. Вкусно. Отец боялся её как землетрясения, говорил, что после того, как тёща наводит в доме порядок, он не может отыскать ни одной вещи. Бабушка была старенькая и страдала алкоголизмом. Отец на время её приездов впадал в глубочайший запой. Взаимное непонимание привело к тому, что он переселился в отдельную комнату и перестал заниматься с матушкой любовью. Ей пришлось завести любовника. Им оказался сосед, угощавший меня китайским пивом, работающий врачом, водящий нашу семью в неполном составе по субботам в бассейн и носящий давидову звезду на шее. Бабушка пыталась поговорить с отцом, она хотела, чтоб он принял её подарок в виде норковой шапки, но он не принял. Она оказалась мала и не по статусу. У отца в тумбочке на кухне был припрятан коньяк, и когда он мирился с матушкой и шёл на кухню «что-нибудь приготовить», то неизменно был в приподнятом настроении. Матушка обнимала его, сцепив руки замком, целовала его в лоб и говорила, что «вот такой он ей нравится, почему бы ему не быть таким всегда?!» На что отец дышал в сторону от её уха и отвечал что-то находчивое, поскольку она заливалась смехом. На следующее утро он пнул пластиковый ящик для овощей и пробил дыру. На что матушка кинула тупой нож с грохотом на стол, не сумев им отрезать ломтик лимона. Ножи в нашей теперь уже другой квартире всегда были тупыми. Я к этому времени уже пробовал курить и запирался на балконе для этого интимного удовольствия. А потом узнал от учителя логики, что курят для того, чтобы не отличаться от других, и пробовал бросить, но не получилось. Я выбрасывал начатую пачку из окна, зарывал в снег, торжественно клянясь перед одноклассниками, но после третьего урока шёл на улицу и откапывал. Учитель литературы ходил зимой без шапки. Прямо в минус тридцать, при том что у него была нулевая стрижка. Повторить этот подвиг мне не удавалось. Но я уже пивал пиво и дышал теперь сам в сторону от матушкиного уха, когда она в полночь с дикими глазами вопрошала меня, где я был так долго. Отец уехал на другую квартиру, но частенько приходил после работы. Навеселе. Теперь они спали вместе. Я даже видел справку, что матушке сделали аборт. Затем отец перестал приходить и женился на одинокой девственной женщине. Она работала в консерватории. На их свадьбу отец пригласил меня и сестру. Матушка, чувствительная сердцем, билась в истерике, когда мы оба пришли домой, похожие на высокомерных шпионов. К матушке стал наведываться немолодой мужчина и через десять лет они поженились. Жена отца приезжала в Питер, мы сидели в кафе и ели пирожки. Она привезла конверт с деньгами от отца. Вскоре она погибла в автокатастрофе по вине своего сидевшего за рулём отца. Мой судился с её родственниками за квартиру, в которой он с ней жил, и выиграл. Теперь он сдаёт её двум молодым мужчинам за небольшие деньги. А я уехал из Питера и уже два года живу у матушки на квартире с её мужем. Нам там тесно, но мы терпим.

Комната Лены

Я говорю: «Лена, почему вы не выбросите все вот эти вещи, засунутые у вас даже в хлебницу, а сами в своей 14-метровой квартире ходите, пригибаясь, и чуть ли не ползком между наваленными вешалками, из-за этого не открывающимися дверями, гости-то к вам не ходят из-за того, что некуда, вы это понимаете?» Она отвечает: «Нет, я не выброшу эти вещи, потому что может быть они кому-нибудь пригодятся». – «Да кому нужно это нестиранное старьё?! Ну отнесите на помойку, положите рядом, как все нормальные люди делают». – «У меня много друзей». – «Представляю ваших друзей в таком случае. И вообще, мы делаем ремонт или переставляем хламьё?..» - «… Это не хламьё, это, например, жестянка от игры в машинку, в которую играет мой сын…» - «Вашему сыну уже 16 лет, он музыку на компьютере делает…» - «Всё равно не дам выбросить! Она мне дорога, как память…» - «Ленушка, приберегите вашу память для более важных и полезных вещей, я понимаю, если б это была нормальная целая игрушка, а ведь здесь только одна из погнутых деталей, выполнявших в общем устройстве совершенно невообразимую сейчас функцию… эти книги… можно, кстати, взять почитать вот эту – о бунтующем человеке?» - «Возьмите». – «Спасибо. Мне кажется, сейчас как раз очень актуально вот это взращивание в себе бунта, умение жизнь прожить, не сгибаясь, не поддаваясь, необходимо, как никогда, сейчас противопоставить истинную серьёзность этой надуманной фальшивой официальной серьёзности бытия…» - «Что вы называете «истинной серьёзностью»? Куда вы потащили стопку справочников? Они нужны мне для работы…» - «Дорогая, но они за пятидесятые-шестидесятые годы, информация давно устарела…» - «Я историк, они мне нужны. Так что там насчёт бунта? Вы что-то такое загнули… Поймите, это всего лишь идея. Красивая идея. Чем красивее, тем лучше. Нужно уметь ценить подобную красоту…» - «В смысле, как «идея»? Идеи ведь нужно проверять жизнью!» - «Это вначале так кажется, а потом понимаешь, что если бы идей не было, жизнь была бы просто-напросто более приземлённая, что ли, идеи, видите ли, это нечто от божественного…» - «Не знаю, Лена, вы же пишете стихи, я видел ваш сборник – «Демаркационная линия» - вы же красите ногти в разные цвета, вы же не имеете права, как поэт, не отвечать за свои слова, ведь поэт – это почти что революционер…» - «Секунду, секундочку, эк куда вас занесло. Успокойтесь, мальчик. Деньги на хлеб, на то, чтобы сделать ремонт, я зарабатываю составлением эзотерических пособий, складывая один невероятный факт к другому, подкрепляю случаем из истории и даю чёткую авторитетную обоснованность. Это точно такой же винегрет, что и мои ногти, только посложнее, тут надо подольше посидеть, разобраться, большая часть того, что мы можем приобрести себе в жизни в интеллектуальное пользование, позвольте так выразиться, если уж мы вдруг перешли на серьёзные темы, это чушь, более или менее составленная, а вот достоинство этой книги про бунтующего человека – что она не только составлена, но ещё и прожита…» - «Ха-ха-ха, я же вам говорил, что идею нужно проверить на жизни!..» - «Я не про то… автор так составил её, что внутри его самого уже ничего не осталось. Это чувствуется, людьми всегда ценится искренность и смелость, поэтому книга и осталась в истории. А что там стало с самим автором, уже далеко не настолько важно. А мой эзотерический винегрет завтра раскупят любители пощипать мозговые отростки перед сном, а послезавтра о нём забудут, зато я буду иметь возможность хоть что-нибудь покушать послезавтра». – «Да, не ожидал от вас такого после «Демаркационной линии», где вы пишете о хождении по краю возможного…» - «Это жизнь, Сергей, а зрелость и состоит в том, чтобы понимать, чего ты в ней можешь, а чего не можешь».
И мы молча вернулись к переставлению гор хлама и пыли с места на место, чтобы приклеить на оставленном пустом пространстве стены полоску обоев, потом переставляли туда предыдущую гору хлама, чтобы освободить очередную полоску стены.
К Елене – известной в некоторых кругах поэтессе, заходили иностранные друзья, разглядывали её полуподвальное, как бы «исподлобное» помещение, в котором будто скопилась вся угрюмость бытия… жития… духа… в трёх шагах от праздничных центральных проспектов, в каком-нибудь Долбановом или Бегемотовом переулке, заходили, говорю, иностранные друзья, они распивали стоя, так как присесть было негде, по бутылочке Бургундского и переговаривались:
- Yah! Yah! Dostoevsky!
- Вот-вот, и я про то же. Достоевский.
Луна без курса

В самолете при взлете я ощутил панику. Корпус его наклонялся, окно то падало до асфальта, то устремляло свой зрак в месиво облаков.
Еда оказалась с запашком, зато бумажка гордо гласила, что они не используют мяса свиньи. И вдобавок можно пить спиртного сколько влезет. Я отвернулся от иллюминатора и сосредоточился на растворении льда в зеленоватой субстанции виски.
Автопилот вскоре взял свое, курс выровнялся, а затем совсем пошел по нитке. Через плотный слой облачных клубов мы сели в колхоз Шереметьево.
Я предложил свою помощь в переноске чемоданов пожилому турку, он в ответ предложил подбросить меня куда надо. Я остановил свой выбор на Ленинградском проспекте. – Где конкретно? – спросил водитель. – В районе метро Белорусская. – Я хотел быть ближе к Петербургу.
Проехав пятнадцать километров, я обнаружил, что мы всё это время едем по Ленинградскому проспекту. Выскочил, пожелав всем удачного пути, и покандёхал обратно.
Ленинградский проспект, потом шоссе, МКАД, Химки, Шереметьево, Забулдыгино, Пнины, Разинки, Умсташево, Пешки, Вилки, ложки, Кресты и Ермилово.
Замерз как собака – теперь я с полным основанием почувствовал суровую правду этой метафоры. Пар валил изо рта, машины бешеными стрелами пролетали мимо.
Увидев качающегося пешехода, явно местного жителя, я подлетел к нему и взмолился о кружке чаю.
В ответ на что он предложил набить мне морду, глядя искоса, как еще совсем недавно самолет бравировал крылами, он прикрыл один глаз, видимо, чтобы лучше меня рассмотреть. Тут же передумал и обняв по-братски, повел в свою избу, где в сенях мы пробивались через баррикады картофельных мешков.
Орал телевизор в опрятном вымытом-выметенном двухкомнатном доме, шла передача, где молодежь пытается исподволь воткнуть друг другу отвертку в сердце, называя это любовью, и даже советовала и напутствовала восторженных телезрителей.
Тезка шибанул кулаком по столу и достал перцовку. Пошли разговоры об армии и о Москве.
- Слишком ты умный. Ты явно умнее всех. А сам-то откуда? Поехали завтра, вон во дворе стоит шестерка, правда у меня права отобрали, а завтра бы за клюквой сходить. Че сидишь? Вон, в сковородке картошка и курица, когда она покроется золотистой корочкой, снимай и ешь. Я когда приехал в Питер, меня тут же остановили и спросили, на хрена я тут делаю?
- Не обижайтесь, просто вы стопроцентный москвич…
- Да хоть запорожец! Дать бы ему в торец! А ты че тут делаешь? А-а, да, Питер, Питер-питер. Ну и че? – Сергей подпрыгнул и размахнулся.
- Ну-ну, без баловства… - промямлил кто-то из нас. Его глаз все больше заплывал. Чем больше он заплывал, тем больше духовных высот хотел достичь этот крепко сбитый и нехитрый мужик, одновременно всем естеством пытаясь расшибить себе лоб. Я-то согрелся, а вот ему нужен был другой огонь. Бесы закопошились в единственном глазу.
- Не м-могу, не м-м-могу, – мычал он, хватая нож, - всех вас умных долбанов терпеть не могу, всю жизнь на самосвале… да хоть сто тыщ мне дай, все равно не могу…
- Эй, эй! – посверкивал заточенный столовый ножик. Я убрал его за плитку. Хотел помыть кружку, но стальной кран давно заржавел и покрылся ревностью и стыдом.
- Какой у тебя рост? – орал Сергей. – Где твои мышцы, ребенок?!
- Мне они не нужны, – глупо оправдывался я. – Где у вас вода?
- Зачем тебе вода, ты еще картошку не доел. Жри, тебе говорят!
- А как же вы?
- Н-да, действительно, - и он чайной ложкой отколупнул со сковороды. – Мочил я таких и мочить буду, - продолжал он молиться.
- Зачем же вы меня пригласили?
- Кто? Я? – он снова подпрыгнул, желая достать до моих глаз.
Я понял его намек и темными огородами в сопровожденьи неистовых ночных псов вернулся на трассу, где стометровые фургоны летели, как злобные аквариумы.
“По фигу”, - подумал я и развернулся к ним спиной.
В темноте вырисовывались два силуэта. Я не спеша обогнал их.
- Сигареты не найдется?
- Нет, ребята, – парень с девчонкой ходили за пивом в темноте за три километра. Они нашли сигареты и угостили меня. – Ну у тебя и скорость! Куда путь держишь?
- На Питер иду, – сверху виднелась вывеска “С-Петербург – 644”. Мы посмеялись удачной шутке и разошлись кто куда.
Луна без курса мчалась над нашей планетой. Вопрос “Что делать?” для нее не стоял.

Оранжевые настроения.

Вот там у них ритуалы, вот там у них волшебство. Русский ритуал - это кулак ударом в сердца грудь и до конца и не свернуть.
А то ритуалы, когда ты поклоняешься одному сегодня, другому завтра, а послезавтра так и не поймешь, к кому ты обращался.
Тогда я уже дошел до того состояния, что музыка лилась из меня сама, я просто брал ручку и записывал. Это первый кайф. Потом, на студии, без лишних разговоров мы накладывали яркие и точные мелодичные пласты, и это был кайф второй.
Но стоило мне выйти на улицу, как я переставал понимать окружающий гомон. Люди бегали, прыгали и перекатывались, как шарики, улыбались, щелкали каблуками, подставляли лица солнцу или просто ехали в метро. Несчастные инкубаторные создания.
Город Месиво Машина Отбрасывающая Ошметки.
Мне было плохо, я посылал друзьям дурацкие SMS из летнего кафе, пил оранжевую жидкость и выходил на Фонтанку, где превращался в Зверя, позиционировал себя Сверхмашиной умирания, нечеловеком, зачеловеком, Великаном в маслянистом пространстве реки. Затем сворачивал в киношку и растворялся в искусной выдуманности и очень скучал до следующего сеанса уставшим человеком.
(“Следующий месяц – Август. Я все перевожу в эстетическую плоскость! – Это как? – Это когда все видно только с точки зрения красоты. Когда предмет статичен и сияет в пустоте собственным светом.”)
Я собирался умирать, я собирался продолжать творить, даже – вытворять. Я пил жидкость ноктюрн и рассматривал свою жизнь как чужую, я находил ее красивой и трагичной, я всегда жаждал пафоса, потому что пафос наиболее эстетичен. Раз я умираю, значит, я буду описывать умирание. Вот там у разных людей ритуалы, а у меня будет свой.
Я гулял по садикам со всевозможными писающими органами и чувствовал, что здесь я просто Странник. Я гипнотизировал себя в отместку за тотальную гипнотизацию, из которой я не видел выхода. Красное солнце калило древние кирпичи Фонтанки. Я подпрыгивал, жрал тоннами мороженное, встреченным знакомым врал напропалую, что у меня все в порядке, денег куча, скоро дом куплю, но сначала машину, и мы, довольные обоюдным гипнозом, расходились.
Музыку мы закончили, и я стал писать тексты, потому что больше у меня ничего не было. Потому что это мой долг. Перед кем? – Перед тем же, перед которым ты совершаешь свои ритуалы.
Иду сейчас домой после оранжевой жидкости, похудевший на 5 килограммов. Дома меня ждет порошковая картошка, химический кекс «ULKER», и сквозняк тихой ненависти из-под двери, свойственный для мещанских подьяческих. Здесь можно задешево купить что угодно, но уж больно заламывают цены.
Бело-красные дни не кончались, как змея переливается позументом. Чтобы все же уснуть, я глотаю овец.
Забудь обо всем, Машина, и повторов удастся избежать.
Долг – это просьба о чем-то одном.
Оранжевое настроение!

Басня.

В одном посёлке верили в бога, название которого мне не выговорить. Поселяне склоняли колени и дружно молились. Считалось, что при соблюдении определённых правил бог никогда от тебя не отвернётся. Одним из таких правил было держать всегда один глаз закрытым. Если он уставал от напряжения века, то сменялся вторым.
Правило это было свято. Более того – оно действовало.
В другом посёлке на обратном краю земли люди считали бога умственной отсталостью. В своих стремлениях они опирались только на личную силу, сообразительность. Если во что и верили, то в удачу. «Двигаться вперёд, несмотря ни на что!» - таков был их девиз. И они двигались, и они не смотрели.
Прожив большую часть жизни в одном посёлке, некий человек решил посмотреть мир и рано или поздно оказался во втором посёлке. По привычке он держал один из глаз закрытым. Все вокруг считали его одноглазым, и только начальник бригады, где тот человек трудился, заметил, что не один и тот же глаз всегда закрыт. Он удивился, но ему было некогда выяснять – мало ли чудаков в их посёлке!
Постепенно тому человеку надоело держать глаз закрытым – не было вокруг никого, кто бы его в этом поддерживал. Поэтому однажды он открыл оба глаза, чтобы понять, отвернётся ли от него бог.
Прошёл день, неделя – ничего не произошло. Бог ничем не выдавал ни своего присутствия, ни своего отсутствия. Чтобы жить, нужно было двигаться, ведь как известно, под лежачий камень вода не течёт. Жить в чужом посёлке было трудно, но человек не хотел уходить из него, он понял, что не сможет вернуться домой, где живут «одноглазые». Он двигался вперёд, как и остальные жители этого посёлка, преодолевая любые преграды, и верил всей душой, что однажды ему улыбнётся удача.
Так получилось, что жил ещё один человек, которому не сиделось на месте. Вернее, не стремилось, ибо он жил во втором посёлке. Однажды, в поисках чего-то, он оказался в посёлке первом, где увидел одноглазых людей. Он удивился, но виду не подал. А через год он был непоколебимо уверен, что один из глаз нужно всегда держать закрытым, и тогда бог ни за что от тебя не отвернётся. Человек этот даже научился произносить имя бога, что было невероятным достижением для него, в посёлке этом не рождённом.
Сил, затраченных на удержание глаза закрытым, с лихвой хватило бы на то, чтобы сделать много полезных и нужных вещей. Но для чего они тебе, если бог от тебя отвернулся?

Нас утро встречает прохладно.

У кого как, а у меня после 15 тысяч литров выпитых спиртных напитков каждое новое похмелье даётся организму со всё большим антагонизмом. Плюс бессонная ночь. Плюс постоянная растерянность. Да ещё геморрой внутри мозга.
А тут нужно было выходить ни свет ни заря и добираться на двух транспортах до места жительства.
И вот двигаю я ногами по озаряемому восходом асфальту, но ног не чувствую. Машу крыльями, а крыльев-то и нету. Кадыком вдоль шеи двигаю – этот орган оказывается самым реальным. Сбоку руки сами собой, сверху – волосы дыбом, посередине – нос торчит и мёрзнет, хотя уже в этот ранний час и душно, и ни ветерка.
Сажусь на остановке. По бокам скамейки – зеркальные плоскости. Они в друг друге отражаются, поэтому глядя в одну сторону можно увидеть, что происходит в другой. Попытался сосчитать, сколько этих взаимных отражений, но забыл название чисел. Уши потеют, совесть отсутствует начисто. Гляжу в зеркальную плоскость, жду автобуса. В кармане деньги на два проезда.
Рядом садится мужчина в испачканной на спине светлой рубашке. Инстинктивно вглядываюсь в него. В век идеальной чистоты унитазов любая помарка выглядит подозрительно. Мужчина в очках, полный и немного осовелый. Опускаю взгляд ниже и обнаруживаю на его ногах отсутствие обуви. Он, видимо, тоже совсем недавно это обнаружил, лицо удивлённое и виноватое. Тут подкатывается автобус.
Я развинчен, обезоружен и раздет до кончиков нервов. Понятное дело – человеку требуется помощь. Он никак не реагирует на общественный икарус. Поднимаюсь и на ходу оглядываясь, чтобы успеть вскочить в салон, говорю ему:
- Давайте я вам деньги дам на проезд.
Он молчит.
- Ну чего вы? – кричу я, отбегая от него. – Деньги на проезд…
- У вас есть, что ли?
- Пойдёмте, пойдёмте, - зову я со ступеньки. – Ну же! – он уныло отмахивается. Двери закрываются, балансирую как гимнаст на канате. Нахожу место, плюхаюсь. Крючками пальцев вытягиваю из заднего кармана банкноту, добавляю медяшку и отдаю кондуктору. Автобус встряхивается, что астматично отдаётся в печени. Неприятно, стыдно, неловко, но я терплю до конца маршрута.
Выскакиваю, иду как можно быстрее в сторону трамвая. Подходя к перекрёстку, вижу его, ускоряюсь, перехожу на бег сиротливой клячи, вернее, одра, и сотрясаясь всеми тридцатью двумя рёбрами, запрыгиваю в железное нутро.
Хватаюсь хвостом за поручень и шарю в заднем кармане. Там была вторая банкнота. Но теперь её нету. Ощупываю другие карманы, вынимаю набухший платок, мобильник. Деньги нету. В руке зажатый рубль.
- Вот чёрт! Вот ё-моё! Как же так! Потерял! – кричу. Седовласый мужичок с форменной сумочкой только усмехается. – Потерял! – повторяю я.
- Много денег-то было?
- Да нет! Специально взял на проезд! С другого конца города добираюсь! Разрешите проехать, а? Пешком не дойду! Всю ночь не спал! Вот, возьмите рубль! Вот, ещё провод есть, электрический, нужен? – достаю из кармана провод. Неудобно, стыдно, неловко.
- Не надо! – растягивает с полусна кондуктор. В вагоне никого. – Ехай.
Сажусь на заднее сиденье и доезжаю до последней остановки. Там выхожу и пробираюсь дворами. В носу что-то скребётся, глаза в слезах, чихаю.
- Будь здоров! – говорит бодрый мужчина с авоськой.
- Спасибо, - шёпотом отвечаю я.
Прихожу домой и включаю телевизор. От головы с грохотом намокшей штукатурки отваливаются разнообразные картины апокалипсиса.

Бабушка рассказала мне, как умирал её внук.

- Он наркотики употреблял. Мы когда об этом узнали – положили его в больницу. Он оттуда сбежал, а тут как раз дочь моя – его мама - идёт. Смотрит – Алёша идёт. Она ему – Алёша, куда ты идёшь? А он – домой иду. – Так ведь дом в другой стороне. - В общем, так его там этими лекарствами накачали, что он по квартире ходит, ничего не соображает и всё время спрашивает – бабушка, сколько время? - Я ему скажу. Он через пять минут снова. Майку то снимет, то наденет. Потом говорит – умру я скоро, бабушка. - Я ему – Господь с тобой, Алёша, что ты такое говоришь?! – Пожарь, - говорит, - картошки. – Пожалуйста, - говорю, - с удовольствием. - А он опять – а где мама? - Тяжело очень. Дождалась дочери да и поехала домой, до остановки дошла да обратно повернула – тяжело очень. Алёша говорит – ты меня сторожишь, что ли? – Господь с тобою, - говорю, - зачем тебя сторожить-то, ты же не преступник. - Тут и отец пришёл. А Любе нужно было уйти, и мне уже на последний автобус. Люба мужу говорит – присмотри за ним, - а тот – что я, надсмотрщик какой? – А Алёша крестик сорвал и кинул в угол, у них там маленький иконостасик был, главная иконка – Серафима Саровского. Люба ему – зачем, Алёша, крест сорвал? Где твой крест?! Надень обратно, прошу тебя! – и ушла. Ночная смена у неё была. Утром ещё затемно отпросилась, сердце болит, домой прибегает – музыка из его комнаты громко орёт, свет везде горит, муж после работы спит, как убитый, ничего не слышит. Вбегает она в комнату – телевизор включен, всё включено, Алёша перед иконостасом сидит на коленях и руку к Серафиму Саровскому вытянул. Она ему – Алёша, Алёша, - взяла его за руку, а рука уже холодная. Да как закричит – Володя, у нас Алёша умер! – бабушка заплакала. – Ведь такой умный парень был, придёт ко мне – бабушка, я у тебя полежу? – Лежи, конечно, - и часто так. Да и как я могла догадаться? Ведь не присматривалась я. А потом встанет – бабушка, пельменей свари, ну хоть штук тридцать, - я ему своих пельменей сварю, он съест и сыт. Не то что его брат, о-о, этому то не так, это не этак… А когда отпевали, я первый и последний раз видела, чтобы гроб напротив алтаря ставили, и что отец Александр на колени перед ним вставал, прощения просил… Вот оно как…

Свободен (от всего).

- Мы как обычно от нечего делать пили. Ждали мы, что скоро подъедет командир чего там? роты? взвода? или чего? – и нас развезут по местам службы. В госпитале мы тусовались. Меня, понимаете ли, по дороге прихватило, кровь пошла через рот и задницу, вот и лежал теперь с уткой под боком. Врач сказал – завтра сможешь ходить, а пока что лежи. Поэтому я не пил. А парням кто-то проносил. Или коня они двигали. Не помню.
- Короче рассказывай…
- Да. Ну вот. Я лежал так, потом ходить начал. Меня обследовали, искали причину, трубки во все дырки засовывали, просвечивали, но ничего не могли найти. Перевели нас на другой этаж. Потом в какую-то пустую квартиру без мебели. Сказали – ждите, за вами приедут. Мы пили, пока деньги не кончились, люди всякие стали приходить, в карты играть. У меня-то денег не было, я со стороны наблюдал. Потом парни разбрелись. Мы когда с двумя оставшимися во двор выходили, встречали их изредка – кто с теми-то пьёт, кто с другими.
- Что за другие?
- Не знаю. Местные вроде. Из этого же дома.
- Хорошо. Дальше.
- Там один спортсмен был. Говорит – пойдёмте в спортзал. Мы пошли. Там тренер такой – молодой и длинноволосый, всё к нему обращался, показывал тренажёры и как правильно делать упражнения, на меня внимания не обращал, говорил ему – мол, давай, наращивай мышечную массу, тело должно быть сильным, тело – это секс.
- Чего?
- Секс.
- А-а.
- Ну вот, а потом появился взводный, выдал по сто рублей, объяснил, куда добраться, и уехал. Мы вещи сложили, пошли на трамвай. Там люди как раз на работу собирались. На остановке толкучка – все под арку от дождя спрятались, головы высовывают, смотрят.
- Короче рассказывай.
- Ага. Ну подошёл трамвай, старый такой, дребезжащий. Когда до меня очередь дошла – мы уже к следующей остановке подъезжали. У меня сторублёвка какая-то праздничная была, на ней картинка по краю шла – день рождения Красноярска, что ли. Я кондукторше её протянул, она в руках повертела и вдруг говорит, что это не настоящие деньги. Все обернулись, смотрят на нас. Я говорю – как не настоящие? мне их ротный дал! В общем, мы с ней препираемся, а в вагон ребята заходят, трое, лысые, улыбаются. Сразу ко мне – ты чего, мол, гад, фальшивые деньги суёшь? А кондукторша банкноту уже в фартук спрятала. Я говорю – да не фальшивая она, просто праздничная, точно, говорю, парни, не мог мне командир фальшивую дать. Они к ней – покажи бумажку. Та отнекиваться. Тогда один ловко так – раз! и из передника у неё эту бумажку выудил. Развернул, посмотрел – да, говорит, настоящая, я такие сто раз видел, - и к ней, - ты что же это, гадина, молодого парня обуть хотела? Тебя для этого, что ли, здесь поставили? А ну, говорит, давай всю выручку. Та чего-то заверещала, народ кричит, водитель было высунулся, но к нему другой из них подошёл. В общем, он все бумажные деньги у неё забрал, двери они открыли и говорят мне – пошли.
- А ты?
- Ну я и спрыгнул вместе с ними.
- Так. Дальше что было?
- Мы прошли несколько метров, а там – вход в кабак какой-то. Мы внутрь. За столик сели. Главный их, добрый парень вроде, говорит мне – расслабься. Я говорю – так милицию же они вызовут. Он говорит – забудь об этом, выпьем, говорит, по рюмочке, познакомимся. Я говорю – так зачем по рюмочке, всё равно же добавлять, пускай сразу бутылку тащат – дешевле выйдет. Они рассмеялись – соображаешь, говорят. Посидели мы пять минут, десять, выпили, а они и не думают уходить. Я им – парни, уходить ведь надо! А они – зачем? – Так ведь поймают, посадят! – А-а-а, - говорят.
- Да уж, странно.
- Разговорились с хозяйкой. Она говорит, что из собственной квартиры такое заведение сделала. Дом всё ниже проседал, она почти под землёй жила, а так, говорит, даже с прибылью, людям нравится. И тут менты вбегают. А выходов несколько было. А менты гурьбой в главный. Ну всё, - говорит улыбающийся, - разбегаемся. Беги, говорит, братец, пусть все твои мечты сбудутся…
- Прям так и сказал?
- Ага. И добавил – хотя бы одна, говорит, и то хорошо. Бутылку схватил и на ментов. Я рванул куда-то, где ещё выход был – во дворы. Побежал быстро-быстро. Дворы там проходные. Я из одного в другой, а за мной на машине, я тогда в самый узкий проход забежал, сразу в подъезд, а он сквозной, я опять через него на другой двор выбежал и налево, опять под арку, слышу – топота сзади не слышно. Двор большой оказался и неровный, пригорком таким. А на пригорке арбузы растут, ещё не спелые, маленькие. Я через пригорок, один арбуз сорвал и дальше бежать. Ну и убежал.
- Понятно. Ну а дальше чем занимался?
- Дальше? Дальше гулял. Иду по Питеру, любуюсь, на дождик внимания не обращаю. Какой всё-таки город! Красивый, притягательный! Девчонка у меня тут живёт, вот и думаю, найти её надо.
- Нашёл?
- Нет пока. Вот щас арбуз доем и пойду. Удивительные иногда происходят истории. В своём Саранске, поди, я хоть тыщу лет проживи, ничего бы не произошло. Люди там другие, не надо им этого ничего.
- Чего это ничего?
- Ну, удивительности. А тут люди другие.
- Какие?
- С понятием! А вообще, я думаю, неважно, где жить, главное – понимать, что ты – свободен.
Категория: новеллы | Добавил: djazzoidt (10.06.2011) | Автор: Сергей Новосёлов E
Просмотров: 453 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 5.0/1
Всего комментариев: 1
1  
Спасибо. applause
очень хорошие новеллы.
А у вас еще есть?

Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]